кому писан закон? А кому не писан?

Вот об этом: kalininskiy , http://kalininskiy.livejournal.com/204180.html.

Год назад я написал вот эту сцену. Книга не закончена до сих пор.


"...С достаточной степенью громкости имя Катерины Игоревны Тэтц впервые прозвучало около трех месяцев назад, - и прозвучало оно в таком контексте, что значительная доля граждан России испытала ощущение, которое принято определять словом «оторопь». Случившуюся с ней историю Николай помнил прекрасно: в какой-то мере этому способствовало то, что вылезшая на верхние строки всех возможных лент новостей фамилия показалось ему знакомой. Редкая как есть (немецкая? корейская? еврейская? - этого он так и не понял), её фамилия была на слух почти такой же, как у известного питерского микробиолога, - одного из лучших лекторов, каких Николаю приходилось встречать в жизни. Случайное совпадение, конечно. Совпадением было и то, что Тэтц тоже была преподавателем университета – только не «Павловского», а МГИУ – Московского Государственного Индустриального. Впрочем, наверняка он запомнил бы эту историю и не будь у неё дальнейшего развития. Как запомнил десяток других, таких же по оставляемому в душе осадку. Как на всю жизнь запомнили их миллионы и десятки миллионов «россиян» разного возраста – от пенсионного до предпризывного. Суд над водилой, в машину которого врезался несущийся на огромной скорости по мокрому шоссе автомобиль губернатора одного из регионов. Тюремный срок женщине, которая посмела ударить носимым в сумочке ножом насилующего её ублюдка. Совсем недавний суд над офицерами Внутренних Войск, вернувшихся из Чечни, - и закончившиеся месяцами ранее процессы, в ходе которых сроки получили армейские офицеры, защищавшие своих земляков от рабства. Не надейтесь, суки, мы не забыли. Мы запомнили это на всю жизнь.

Катерине Тэтц пришлось в жизни достаточно круто. Её муж попал под какую-то бандитскую раздачу середины 90-х, и на этом её семейная жизнь закончилась. То ли он стал случайным свидетелем перестрелки и словил чужую пулю, то ли даже сам пытался заниматься каким-то мелким бизнесом: не суть важно. Сына она вырастила в одиночку, и можно только догадываться, чего это стоило в годы, когда профессия преподавателя заумной технической дисциплины вызывала брезгливую усмешку даже у кассирш в булочных. К счастью, те годы остались уже позади. К середине же следующего десятилетия выяснилось, что не эмигрировав, и даже не переквалифицировавшись в «челнока» и держателя коммерческого киоска, крепкая мадам продолжала держаться на ногах вполне уверенно. Сын вырос, пошёл на первый курс чего-то там технологического, и всё было весьма и весьма неплохо до того самого дня, пока в ста метрах от «Юго-Западной» в торопящихся на зелёный свет людей не влетел идущий за сотню громадный серебряный автомобиль.

Очевидцы рассказывали, что водитель даже не пытался тормозить. Риск для жизни быдла, спешащего к станции своей быдловозки, стоил по его мнению меньше, чем расход ресурса тормозных колодок. Сломанное ударом почти пополам тело парня отшвырнуло вперёд метров на десять: именно это позволило потом московским журналистам с чистой совестью сообщить в вечернем выпуске новостей, что пешеход был сбит «вне зоны пешеходного перехода». Парень жил ещё почти минуту: страшно долго, по мнению тех, кто всё это видел. Он даже пытался говорить, - бесцельно водя по своим бокам руками и неотрывно глядя на подошедшего водителя убившей его машины. Тот припарковался метров на 30 впереди, и подошёл к умирающему после некоторых раздумий, - но всё же подошёл. Сзади его прикрывали сразу двое крепких, настороженных ребят, и ни один очевидец не произнёс вслух ни одного оскорбления, ни единого напрашивающегося комментария.

«Скорая» приехала удивительно быстро для Москвы, минут всего через двадцать, - но к тому времени всё было кончено уже давно и бесповоротно. Сотрудники ГИБДД стояли, стряхивая пепел в слякоть, негустая толпа вздыхала и переминалась. Серебряный автомобиль уехал, его водитель и пассажиры не выразили особого желания поинтересоваться, чем там всё закончилось. Саму эту машину с измазанным кровью радиатором, как и находившихся в ней людей видели десятки человек, номер машины был повторён несколько раз и вписан в протоколы. Тем удивительнее было то обстоятельство, что уголовного дела не было. Не было даже такого фарса, какой произошёл полутора годами ранее, когда заместитель мэра среднего размера провинциального города нашей необъятной Родины «достиг договоренности» с родственниками людей, убитых его взбесившейся машиной, и потому был без лишнего шума (как в то время ошибочно полагали) освобожден от уголовной ответственности.

- Если я забью соседа молотком, а потом «достигну договоренности» с его вдовой, - меня что, судить не будут? – поинтересовался тогда у Николая один из его приятелей.

В этот раз ничего не было вообще. Мёртвый студент был, воющая и рыдающая мать была. Даже свидетели, точно и без путаницы описавшие прибывшим на место происшествия младшим офицерам детали произошедшего, - они тоже были. Но на этом всё и закончилось: во всяком случае, на некоторое время. Были похороны, крик, - всё как оно и бывает в таких ситуациях. Не дай Бог каждому узнать… Потом, после осознания произошедшего – попытки ходить в какие-то организации, что-то выяснять, недоумевая вслух. Матери погибшего парня даже сочувствовали – вполне искренне, между прочим. И надо сказать, что какой-то эффект это принесло. Дней через десять после начал таких «хождений» чёрную от боли Катерину Игоревну встретил в подъезде высокий и отлично одетый молодой человек, который выразил ей сочувствие и вручил незаклеенный конверт. Она даже не сразу поняла, что это всё означает, и когда догадалась посмотреть вовнутрь, вежливого молодого человека уже не было нигде видно. В конверте оказалось десять тысяч рублей: сумма, которую она зарабатывала до недавнего времени за неделю. Перекосившись от ненависти, женщина бросила сине-зеленый веер под ноги и затопотала вверх по лестнице. Наутро, после очередной ночи со слезами и валокордином, она отправилась с новыми заявлениями куда-то ещё, добиваться какого-то обещанного ей решающего приёма. И вот это явно оказалось неожиданным для безликой массы непонятных людей, который раз за разом её слушали. Масса прорезалась конкретным лицом: в очередной раз подняв пожелтевшие, потерявшие всякое выражение глаза Катерина Тэтц осознала, что на этот раз перед ней был человек с лицом: какой-то генерал-лейтенант. Тот до такой степени удивился, что безумную, растрёпанную дуру пропустили к нему, что дал ей минуты три, и даже взял в руки её заявление. Когда её, вновь начавшую рыдать старуху, вывели из на редкость просто обставленного кабинета с пересыпаемыми обещаниями утешительными уговорами, она не сразу поняла, что это всё. Вообще. Жизнь её сына была нужна ей; что касается его смерти, то она не вызвала ни малейшего интереса ни у кого, кто мог бы что-то с этим сделать. Эта мысль, видимо, была написана на её лице, когда считающаяся пока находящейся во внеочередном отпуске, а на самом деле уже бывшая доцент МГИУ подошла к своему дому. Очередной незнакомый молодой человек, выглядящий точным антиподом первого во всём, кроме одежды, прямо спросил у неё в неожиданно оказавшимся этим вечером тёмным подъезде: «Ты чё, бля, сука, не поняла?»

Тэтц всё равно не поняла, - хотя бы потому, что в одном из учреждений, которая она посетила, ей дали совет, выглядевший по крайней мере нестандартным, - и она пыталась понять, что они, эти люди, имели в виду. Это было уже какое-то частное агентство, в котором её сначала обнадёжили и обещали помочь. Но уже через день её не пустили на порог, очень глубокомысленно сказав, что «Если бы Вы сначала доказали, что Ваш сан - это был внебрачный сын Майкла Джексона… Вот тогда бы у Вас был хоть какой-то шанс дойти до суда с обвинением того человека, который его сбил. Иначе - нет». Это было сказано без улыбки, и шаркающая по ступеням женщина размышляла над непонятным ей смыслом слов так напряженно, что не вполне даже уловила, зачем именно ей дыхнули в лицо коньячной дрянью. А ещё через два дня, после очередных, - совсем уже машинальных, - походов с бессмысленными жалобами по конторам с якобы сочувствующими людьми, её встретили уже двое. В том же подъезде, но на этот раз хорошо освещенном.

Было странно и даже, наверное, нелогично, что университетская преподавательница пережила эту встречу. В течение нескольких минут, в ходе которых соседи изо всех сил крутили рукоятки замков, прочнее запираясь внутри своих квартир, ей выбили половину зубов, сломали нижнюю челюсть, несколько верхних ребер, обе ноги и обе руки. Первый из соседей рискнул спуститься с лестницы, когда в подъезде уже минут пять как перестали кричать. Увидев соседку в кровавой луже и без половины волос, он, бросившись обратно в квартиру, даже не стал вызывать «Скорую», а прямо сказал диспетчеру «службы 02», что у них труп. Однако получилось так, что искалеченную женщину сумели довезти до больницы, и уже через несколько дней выражение в её глазах стало достаточно осмысленным. В больнице Тэтц провела около двух с половиной месяцев: один из переломов оказался настолько сложным, что оставил её хромой на всю жизнь. Впрочем, в такой ситуации и сама-то жизнь была подарком. В какой-то из дней в середине больничного лежания Катерина Тэтц обнаружила, что паспорт из её тумбочки куда-то делся, но значения этому не придала. В те недели она вообще плохо соображала, а показанные ей обезболивающие препараты также не слишком способствовали ясности мышления. В общем, когда срок пребывания в клинике закончился, и выписанная «больная Тэтц» доковыляла до дома… Тогда она надеялась отдохнуть несколько дней до отъезда в реабилитационный центр, - страховка в Университете оказалось вполне достойной. Но вот дома у неё к этому времени уже не было. На двери стояли чужие замки, а когда после долгих минут трезвона в тридцать лет знакомую вытертую кнопку, дверь открыли, открывший долго не мог понять, чего от него хотят. Потом он сообразил, и сказав несколько коротких фраз на чужом языке, небрежно оттолкнул бывшую хозяйку своей квартиры несильным тычком в лицо, и спокойно закрыл перед нею дверь.

Три четверти людей на месте сорокапятилетней доктора технических наук, осознав всё то, что с ними случилось, без колебания покончили бы с собой. Бросились бы под поезд метро. Под лимузин торопящегося на заседание депутата Законодательного совета, первого попавшегося. С моста через Москву-реку: откуда-нибудь, где хороший вид на Кремль. Даже не рискующего представить на месте Тэтц кого-нибудь из своих близких, Николая искренне поражало: как она сумела удержать себя в руках? Потерявшая за минимально возможное время всё, что имела, потерявшая всякую, любую надежду добиться чего-то… Однако в любом случае, - она этого не сделала.

У Тэтц наверняка были какие-то друзья, хотя бы теоретически способные попытаться помочь. Но в подобных – да и в гораздо более простых, в общем-то, ситуациях их число начинает резко уменьшаться. Как это было на самом деле, Николай не имел понятия: дальше, после этой фазы событий, был какой-то «пробел». Пустое, ничем не заполненное время. Однако ещё через полтора или два месяца лицо Катерины Тэтц впервые взглянуло на страну с телеэкрана. О её чудовищной, дикой истории написала каждая хоть как-то уважающая себя газета в стране. Удивительное единодушие оценки произошедшего проявили при этом издательство самой разной, зачастую противоположной направленности. Лицо несчастной женщины появилось на обложке «Тайм» - как иллюстрация статье с таким текстом, после прочтения которого любому нормальному человеку хотелось взять в руки камень и швырнуть в ближайшее стекло. Видео-интервью некоторое время запаздывали, потом одно за другим начали выходить и они: и это оказалось ещё страшнее. Это действительно было страшно…

Всё это, все страницы, все выступления, Катерина Тэтц делала ради одного: она требовала справедливости. Не для себя – себе ей не было нужно уже вообще ничего. Всем. Всем нам. Именно поэтому, вволю поужасавшись, люди не переключали с «Пусть Говорят» или «Сегодня» на другой канал: где продолжали петь и плясать полуголые женщины и лохматые юноши с громкими фамилиями – непохожие потомки телегероев 70-х годов. Измученное болью и горем, строго-мёртвое лицо Тэтц составляло разительный контраст с ряхами народных избранников, которым было от всех нас нужно только власти, безнаказанности и того шанса попасть в мир гедонизма, который предоставляет в нашей стране трехцветный эмалевый значок на лацкане. Она даже не была юристом, знаменитым комиком или чемпионкой мира по фигурному катанию: она была прожженным технарём, - и это тоже было написано на её осунувшемся, тёмном от пигмента лице. И когда стало ясно, что Тэтц стала не просто лицом на экране, а лицом самой настоящей партии – половина нас, ждавших справедливости все эти годы, была уже за неё."